Тоже очень давняя вещица, найденная сегодня при попытке приведения в порядок архива. Написано чуть ли не в прошлом веке:)))


РОЖДЕНИЕ НОВОГО МИФА, ИЛИ НЕВОЗМОЖНАЯ ПОБЕДА
Е.И. Горбачевой
Литературовед А. Белинков хотел написать книгу «Судьба победа Анны Ахматовой». За­мысел остался нереализованным, а орфография заглавия не проясненной - то ли просто «Судьбда» или «Победа», то ли «Судьба - победа».
Лично я выбрала бы последний вариант: у этой женщины, рожденной 120 лет спустя после Бонапарта, в тот же по восточному календарю год Быка, побед было много.
–
Старый дракон, хранитель тайного знания, умирает. Жрец Морадита приходит к нему с мольбой.
Много лет я провел во мраке,
Постигая смысл бытия,
Видишь, знаю святые знаки,
Что хранит твоя чешуя.
И я знаю, что заповедней
Этих сфер , и крестов, и чаш,
Пробудившись в свой день последний,
Нам ты знанье свое отдашь.
Зарожденье, преображенье
И ужасный конец миров
Ты за ревностное служенье
От своих не скроешь жрецов.
Но дракон отказывается доверить свое знание «твари с кровью горячей, не умеющею сверкать». И тогда -
Первый раз уста человека
Говорить осмелились днем,
Раздалось в первый раз от века
Запрещенное слово: - Ом!
Применение человеком столь сильного средства будоражит окружающую природу и даже космос, но дракон упорствует, надеясь ускользнуть в смерть.
Понял жрец, что страшна потеря
И что смерти не обмануть.
Поднял правую лапу зверя
И себе положил на грудь.
Капли крови из свежей раны
Потекли красны и теплы,
Как ключи на заре багряной
Из глубин меловой скалы...
Точно солнце в рассветном небе,
Наливался жизнью дракон,
Крылья рвались по ветру, гребень
Петушиный встал, обагрен.
И когда без слов, без движенья,
Взором жрец его вновь спросил
О рожденье, преображенье
И конце первозданных сил,
Переливы чешуи далече
Озарили уступы круч,
Точно голос нечеловечий,
Превращенный из звука в луч.
… И в великой нашей отчизне
На глазах наших стал человек
Настоящим хозяином жизни,
Повелителем гор и рек.
И в устах его мудрое слово
Лучезарное слово...
Не правда ли, логичный, вполне внятный сюжет? Это отрывки «Дракона» Н, Гумилева, к которым добавлено шесть строк из одного стихотворения цикла «Слава миру» А Ахмато­вой, и «лучезарное слово» - отнюдь не подразумеваемое и трепещущее на губах (а может, уже и произнесенное вами) «Ом!», а «мир».
Цикл «Слава миру», как известно, был насилием над поэтическим даром измученной жен­щины. Она выдержала ждановское постановление 1946 года, но когда 6 ноября 1949 года в очередной раз был арестован сын, Ахматова сознательно пошла на сочинение «верноподда­нического» цикла, который и был опубликован в 1950 году в нескольких номерах журнала «Огонек».
Таковы, повторяю, известные факты.
Но вместе с тем, надеюсь, и вы видите то, что ясно вижу я, - вышеприведенный сюжет, т.е. совершенное в нечеловеческих условиях чудо, невозможную победу.
Случайность - пусть так, но какая! Ведь если расшифровать сюжет сам по себе, мы уви­дим очень интересные вещи. «Драконью мудрость», купленную реками крови. В мире архе­типов твердой в вере православной христианки Ахматовой это должно иметь вполне опре­деленное значение. Итак, источник мудрости опасен, лжив, «беззаконен», да и жрец выры­вает эту власть-мудрость запретным путем, страшной ценой, И не иллюзорна ли эта власть над морями, горами и реками? Вот тебе и мудрое слово в устах нового хозяина жизни!
А цикл-то считался совершенно беспомощным и в плане образов, и в плане ритмики! Это мнение кочует по комментариям к собраниям сочинений А. Ахматовой. Я полагаю, что данное мнение поверхностно. Цикл не беспомощен, он нуждается в нашей помощи, т.е. правильном, интертекстуальном прочтении. Интертекст - прием, подобный письму в бутылке: перекличка двух текстов, в которой рождается третий смысл, больший, чем в исходных текстах, существующих сами по себе.
И все-таки - сознательно или бессознательно – «Анна всея Руси» совершила свою невоз­можную победу, еще раз доказавшую, что она большой человек и великая поэтесса? При­знаюсь, когда я впервые увидела то, о чем здесь идет речь, я задним числом испугалась за Ахматову: а если бы кто-то из редакторов об­винил бы ее в попытке "дописать" стихотворение расстрелянного и запрещенного мужа – поэта…
В пользу бессознательности говорит и то, сколь ужасны были бы последствия в случае «разоблачения диверсии», и тот факт, что при жизни Ахматова тщательно вымарывала «Сла­ву мира» из своих книг. Она, так любившая «незаметно положить рядом с мыслью другого свою так, чтобы собеседник подумал, что это его собственная», не сообщила «ключа» ни­кому из своих друзей и знакомых, даже когда наступили послесталинскне, более вегетарианские времена.
Вместе с тем у Ахматовой много интертекстов. Не она ли признавалась в том, что пишет «зеркальным письмом», в том, что «поэзия сама - одна великолепная цитата». Установка на закрытость, эзотеричность текста существовала у Ахматовой, на мой взгляд, практически равноправно с авторским комментированием собственного творчества. Причем этот ком­ментарий порой был нарочито прост и наивен, как в «Примечаниях» к «Поэме без героя». Не забу­дем и о том, как А. А. любила собирать самые разнообразные толкования своих произведе­ний, включая фразы типа «Это объяснение, почему произошла Революция». Всем этим она приглашала читателя к дешифровке скрытых смыслов, играла с ним в загадки, и более того, с юных лет она знала, что недописанную страницу «допишет Музы смуглая рука»...
А редакторы...они, тогда, видимо, не ориентировались, к счастью, в поэзии запрещенных поэтов...
Естественно, обсуждение вопроса о сознательности - бессознательности дописывания «Дракона» я считаю вполне уместным на уроках литературы.